Мир, который девушка знала, рухнул; сгорел на ветру в черный пепел и развеялся по ветру, оставив за собой только едкий запах гари, щекочущий чуткие ноздри. Где-то там остался дворец, сызмальства изученный, знакомые лица, померкшие в тумане хаоса, упавшем на голову от пережитого ужаса, роскошь и богатства, которые отделяли от бытовых тягот жизни, хотя она и не задумывалась, когда их имела. Солью слез на языке осели только имена, которые разум не мог вытереть с доски сознания; каждое из них поднимало волну искреннего, до слез наивного детского недоумения: «как же так?».
Сианне с младенчества напоминали, что она «проклятая»; какая бы беда не приключилась во дворце, в том видели злой умысел. Обычные дети тоже шалят, дурачатся и глупят, неспособные к сложным оценочным процессам, и Анариетта, участвовавшая, подхватывающая все её задумки, по мнению родителей, «шалила», но старшая дочь…. Нет, старшая с младых ногтей шла на это с черной злобой в сердце, с желанием гадить роду людскому, иначе быть не могло, ведь так предрекли чародеи, всевидящие и всезнающие. Они не могли ошибаться.
Она хотела умереть, когда бродила, озябшая и голодная, по лесу, и, чувствуя, как поднимался жар,  с ожесточенным упорством молилась, чтобы миг настал.  Наверно, так и случилось бы, не найди её Тольмон прикорнувшей клубочком на корнях древнего древа. И года не прошло, как желание сдаться на волю судьбе, исполнить то, ради чего рыцари везли её тем лесом, исчезло без следа. Сианна, нареченная Ренаведд, отныне искала не смерти, она заботливо откладывала в долгий ящик всякий всплеск боли, злости, отчаяния, чтобы однажды выпустить, как джина из бутылки, когда наступит подходящий миг. Она знала, что отомстит.
Но месть еще далека. Сегодня Тольмон поручил ей первое задание как члену ганзы; это не котлы драить и золу раскидывать. Вместе с ней он отправил самого старого, но отнюдь не беспомощного: Бойрека, испещренного шрамами и увенчанного сединами рубаку, который до того ловко походил на слабого калеку перехожего, что сама Рена поверила бы. Оставив лагерь уж далеко позади, они с самым мирным видом шлепали по подсохшей дорожке: коротко стриженная девица с чумазой моськой, одетая в видавшую виды холщовую рубаху, штаны да сюртук без рукавов, в разбитых старых сапогах, больше походившая на юного паренька, хоть и дюже смазливого, да седой старец с клюкой и котомкой, в длинных лохмотьях, узнать изначально назначение которых не представлялось возможным.
Они вошли в трактир; Бойрек, нарочито тряся бородой, оглядел зал призывным взглядом. Почти все, кто еще был там, тотчас поворачивались, делая вид, что заняты едой до разговорами, чтобы «нищий» не привязался. Но тот уже поймал «цель»: рослого эльфа, нарочно небрежно катающего в пальцах монету. Широко улыбаясь наполовину беззубым ртом и трясясь, как разбитая телега на ухабах, Бойрек, к всеобщей радости, отразившейся даже на обращенных к ним спинах, зашагал к тому. Успев, правда, незаметно для прочих пнуть «спутницу» в ногу, привлекая внимание, которое она, изрядно проголодавшись, посвятила ароматам жаркого, ползущим с кухни.
Рен поморщилась, покорно зашагав следом. Она понятия не имела, с кем у них назначена встреча, чтобы спорить и артачиться. Может, это их наниматель. Может, Бойрек его не увидел и решил монеткой разжиться во славу маскарада. Ей-то какая разница?
- Добрый господин, - дребезжащим старческим голосом запричитал Бойрек, - найдется ли у вас немного хлеба и репы для покинутого всеми божьего странника и несчастной сиротки?... – Дальше Сианна не стала слушать, невольно закатив глаза к потолку; неизжитая гордость княжны поперек горла ставила даже такие театральные унижения. Пока Бойрек упоенно заливал в уши эльфу страдальческую дребедень, успев под шумок примостить зад за стол «ушастого», она осталась стоять позади, скрестив руки под грудью.